НБП-Инфо 2003
|
БЕГУЩИЕ ЭСТЕТИКИ СОВРЕМЕННОСТИ
В самом начале жизненного пути я эстетически пристраивался к модным веяниям эпох, через которые жил, и менял свою эстетику в соответствии с требованиями времени. Я родился давно. Когда ещё был жив Адольф Гитлер. Правда только что тогда случился Сталинградский разгром армии Паулюса, на той стороне Волги виднелась немецким солдатам Азия. Вверх по Волге они летали нас бомбить и мать помещала меня в ящик из-под снарядов и задвигала под стол, отец усилил стол досками. Так что колыбель у меня был снарядный ящик в городе Дзержинске. Задвинув меня под стол мать убегала на завод изготавливать бомбы и снаряды. Под завязку "Великой Эпохи" в начале пятидесятых годов я был смазливый маленький мальчик в коротких штанишках на помочах, остриженный под ноль как Zoldaten. Сохранилась фотография. Я похож на юного тощего еврейчика. Темноглазый какой-то. Стою в углу. Что до штанишек, то история умалчивает, были ли это оригинальные трофейные немецкие штанишки, снятые с гитлер-югендовца или уже сшитые моей матерью по выкройке снятой с трофейных. Я был в этих штанишках сверхсовременен. Обычный детский послевоенный контингент носил длинные штаны мешками. Короткие - придавали мне европейский лоск. Правда эту эстетику гитлер-югенда выбрала мне мама. Мои сверстники - Джордж Харрисон, с этим мы родились с разницей в два года, Мик Джагер или Дейвид Боуи, я видел во французских книжках о них, в те послевоенные годы выглядели как я, или я выглядел как они. Так что мама соблюдала общеевропейскую мальчиковую моду своего времени. В пятнадцать я был дерзким отроком. Я стригся коротко, выбривал пробор, носил широкие короткие чешские пальто на трёх пуговицах с рукавом реглан. Или жёлтую куртку. Я увековечил это сооружение из обивочной ткани в книге "Подросток Савенко". Вот эту эстетику выбирал уже я сам. Правда, когда я окончил школу мне пришлось потеснить эту свою восточно-европейскую эстетику (пальто было чешское, а стриг меня парикмахер-поляк) русской пролетарской. Осенью 1960-го, монтажником-высотником семнадцати лет ездил я на работу в морозных трамваях этаким тамплиером пролетариата: в солдатских сапогах и фуфайке, подобной той, в которой сейчас сижу в камере 22/23 и пишу эти строки. На голове у меня была отцовская военная шапка. Помню однажды, спустившись с колбасы трамвая в таком виде я столкнулся на одной из остановок с влюблённой в меня в школе красивой губастой девочкой Олей Олянич, в компании её старшего брата. Я шокировал Олю и разочаровал. "Мы думали ты в литературный институт поступишь… Ты же стихи писал", - мямлила она. Хорошо ещё, что трамвай наконец поехал дальше и я занял место на колбасе. (Признаюсь здесь в слабости. Встреча эта не прошла для меня безнаказанной. Вскоре я уволился из строительно-монтажного треста и завода имени Малышева. Виновата Оля Олянич.) Осень 1961 обнаружила меня в том же коротком модном пальто, куда я спасительно нырнул опять, в том же в котором ходил в пятнадцать, уже в потёртом. Я стал посещать в нём жаркие классы кулинарного училища. Пальто, я не сообщил, было тёмно-коричневое. Брюки мои были такие узкие, что нога с большим трудом протискивалась в штанину. Очевидно я был тщеславен и хотел быть заметен. В осень 1961 и весну 1962 года в городе Харькове таких как я было немного… В кулинарном училище был ещё только один, с отделения официантов, но он был попроще. Собственно говоря, поступая в училище, я хотел стать официантом ("Иди Эд, в халдеи там всегда будешь с бабками!", - поощрял меня мясник Саня Красный, мой старший друг. Это была его идея). Но набор в официанты, оказалось был уже закончен, пришлось идти на отделение, которое готовило поваров. Училище при всей своей социальной ничтожности располагалось в самом центре города на Сумской улице, напротив "Зеркальной" струи в лабиринте одноэтажных флигельков, наискосок от театрального института. Что делал в это время в Ливерпуле Джордж Харрисон, возможно продавал мороженое или был учеником слесаря, я не помню, но он уже держал гитару, а я с 1958 года писал стихи. Меня дёргало в конвульсиях, я никак не мог выбрать стиль современности, т.е. никак не мог выбрать какой будет моя жизнь. Потому в течении следующих нескольких лет мне не раз ещё пришлось совершать радикальные переодевания: то тамплиер пролетариата, то жёлтая куртка, то белые джинсы. Впоследствии подобные резкие скачки амплитуды колебания стиля стали характерными для моей жизни. В 1963-1964 годах я работяга-литейщик, в три смены загружаю печи, пью солёную газировку, исповедую философию рабочего класса. Настроение, - как у рекрута едущего на работу. (Читатель смотри "Ангелов Ада и Адама Смита"). К осени 1964 года у меня однако огромный гардероб - шесть костюмов, три пальто, каждую субботу, - молодые рабочие мы посещаем ресторан "Кристалл" с нашими девушками. Короче была этакая атмосфера американских фильмов о рабочем классе. Джордж Харрисон уже выступает в "Пирамиде", "Биттлз" уже начинают становиться очень известными. В октябре 1964 года судьба закручивает меня в воронку и швыряет в харьковскую богему - я молодой сожитель еврейской девушки старше меня на шесть лет. Вино, стихи, книги. Эстетика меняется и оформляется соответствующим с жанром bildungsroman, романа о воспитании, рабочий парень спешно переделывается в молодого интеллектуала и поэта. Следующий этап bildungsroman: сцена 30 сентября 1967 года: молодой поэт приземляется на Курском вокзале в Москве с большим чемоданом. Одет он, правда, в обноски эстетики прошлого периода на мне чёрное длинное ратиновое пальто, чёрная кепка аэродром (портной был - армянин) американские сапоги, чёрные брюки и жилет. К Че Геваре в джунглях Боливии уже приближался в эти дни его смертный час. В Китае, второй год по зову Мао вовсю бушевали хунвейбины: миллионы детей и старших школьников. В следующем году взорвётся молодёжь в Европе: в Праге и Париже, в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе уже бродят хиппи, возникшие первые (?) в калифорнии и в берлине. Популярны: Тимоти (?) пророк ЛСД, философ Герберт Маркузе, писатель-мистик Кастанеда. Парижский и берлинский молодёжные бунты оставляют миру имена рыжего Даниэля Кон-Бендита и Руди Дучке. В Москву я попал в среду художников нон-конформистов. Пил вино у Соостера похмелялся у Кабанова, спал у Бачурина, спорил с Ворошиловым, шил штаны Эрнсту Неизвестному. В 1971 году, когда у поэта Сапгира в доме я познакомился с будущей героиней книги "Это я, Эдичка" я представлял из себя двадцативосьмилетнего парня в красной рубахе и белых джинсах, очень загорелого, мускулистого, уже известного как автора своеобразных стихов. Она была тоненькой, ещё 20-летней девочкой, стоящей на пороге 21 года, женой богатого московского художника и дельца. Она носила очень короткие платья, была как две капли воды похожа на девочку из западных модных журналов, и более того, была значительно лучше девочек из таких журналов. Муж Виктор, старше её на 27 лет, лыс, в очках в золотой оправе, носил "клубный" пиджак и серые брюки. Обожал девочку-жену. Елена писала тихи - какие пишут богатые девочки, любила бухать малиновый джин, и мы влюбились друг в друга. Оглядываясь назад, вижу, что при всей своей оригинальности, я и она были вполне современные молодые люди, правда в контексте России мы опередили общую современность лет на двадцать, я полагаю. С того времени и начинается мой сдвиг по фазе, с тех пор я неизменно тороплюсь, живу вперёд и попадаю из-за этого в трагические ситуации, так как оказываюсь чужеродным своей эпохе. В 1974 году мы перемещаемся в Европу. В Италии разгар терроризма, левого и правого. "Красные бригады" и "Чёрный орден" - названия этих организаций не сходят со страниц газет. 18 февраля 1975 года Мара Кагуль с пятью вооружёнными товарищами освобождает своего мужа Ренато Курчио (лидера "Красных бригад") из тюрьмы. В этот день мы с Еленой летим в штаты. Багаж раскладывают на лётном поле, опасаясь что в самолёте "Панам" - бомба. Осенью 1975 убивают Пазолини. В 1976, в феврале мрачно выглядящий эмигрант 33-х лет, в тонком кожаном пальто, длинные запущенные волосы и некая усталая печаль во всём облике, я становлюсь добычей своей самки. Ужалив меня и обливаясь слезами Елена уходит в мир. Вот в этот-то момент, подвергшись бесчисленным унижениям, весной 1976 года я превращаюсь впервые в того человека, который сейчас, через четверть века, сидит в камере 22/23 и пишет. На самом деле, унижения - это сильнейший стимул, шоковая терапия для людей высокого предназначения. Унижения выводят их из состояния отупления и бессмысленности или малосмысленности, в которой пребывают обычные экземпляры человечества и вынуждают на подвиги. Унижения, которым подвергся бродяжка Гитлер в юные годы в вене, пробудили его, его постигло озарение. Подобное же озарение испытал и я 4 марта 1976 года. Озарение - это момент, когда становится ясна природа человека и своя собственная судьба, когда открыто будущее. Только часть из знания и предвидения данных мне озарением я использовал в книгах "Это я, Эдичка" и "Дневник Неудачника". В 1980 году, я - борющийся с нуждой писатель в Париже, Франция. Выходит моя первая книга по-французски. Меня ожидают все приятные романтические удовольствия покорения Парижа. И в последующие десять лет я буду с удовольствием исповедовать эстетику честолюбца, растиньяка, покорителя города, в котором мечтают жить миллионы, а живу я один. Похожий на декорацию старой оперы Моцарта, Париж захватывает. Мы каждый день любим друг друга, я и этот город. В добавление к эстетике истории в стиле. ЖЗЛ - гений приезжает(по-французски montrer a Paris, подняться в Париж, как в горы) в столицу мира. И завоёвывает её, появляется и обязательная в таких случаях женщина. Именно такая, как будто бы её сделали на заказ для этой истории. В 1982 году появляется Наташа - мой злой гений, оппонент, прекрасная и неверная возлюбленная. Она певица, и конечно, как же ещё иначе, устраивается на работу в самый романтичный в мире ресторан, в "Распутин". Происходят все события, которыми может быть расцвечена современная история высшей пробы. Мы дрались хуже и кровавей, чем Бодлер и его Жанн Дюваль, однажды она выкусила мне кусок руки, измены, любовь, трагизм, всё это венчается нападением на Наташу ресторане "Балалайка" рядом с Пантеоном, ей нанесены шесть чудовищных ран отвёрткой в лицо. Но достигшая чудовищных высот любви Ии ужаса история переживает самоё себя. Я всё чаще убегаю от Парижа и Наташи в тем временем разбушевавшийся мир. Второй спокойный период в моей жизни заканчивается (первый был в 1964-1967 годах, ему посвящена книга "Молодой негодяй") оставив после себя красивую книжку "Укрощение тигра в Париже". Вначале я убегаю на международные литературные конференции: в вену, в Будапешт, в Белград, в Лос-Анджелес или Лондон, в какой-нибудь Антверпен. Я наработал себе литературную репутацию,, моё имя начинают склонять среди лучших. Но меня неумолимо тянет прочь от литературного мира. Ещё в Соединённых Штатах я начал роман с радикальной политикой, об этом есть в "Дневнике Неудачника", я работал с "Социалистической Рабочей партией", заглядывал к анархистам. Во Франции меня приветила коммунистическая партия Франции. Я много пишу с 1982 года для журнала "Революсьён". Когда в 1986 году умирает Жан Жене это мне поручают написать некролог. В 1988 году "Юманите" хочет напечатать мою статью "Мазохизм, как государственная политика СССР при Горбачеве". Для принятия решения, печатать или нет, собирается всё политбюро. Решают - не печатать. Боятся обидеть русских. Я разочарован и начинаю сотрудничать с беспредельщиками из L' Idiot International и крайне правыми, близкими к Ле Пену, с "Choc du Mois". В те годы я одет в тёмно-синий старомодный костюм и цветную рубашку с синим галстуком. У меня роман с немецкой девочкой журналисткой и меня охотно публикую немецкие журналы. С 1988, какое-то количество лет (1988 - начало конфликта в Нагорном Карабахе, в первой горячей точке Европы) сверхсовременным феноменом становятся многолюдные народные шествия и локальные войны, горячие точки. Слава Богу, я не просидел эти годы на заднице. Теперь целью моих поездок становятся сражающиеся молодые республики, а не старые города. Резко меняются пейзажи в основном это горы: это Балканы, это Кавказ, это Приднестровье. Я упорно исследовал войны и мятежи, карабкался по горам и долам, и попадал под обстрелы. Современность воняла гниющими трупами города Вуковара, извлечёнными из-под развалин. Призраки современности били перебитые осколками стволы уличных фонарей в Борово село. Горящее Сараево, мусульманские флаги с (?) в грязи, по ним идёт сербская пехота. Я пил эту современность и ел её, мне сносило башню от удовольствия лежать под обстрелом в мандариновой роще в Абхазии, идти по оголённому мосту через Днестр у Дубоссарской ГЭС, каждую секунду ожидая выстрела. Современным феноменом были многолюдные народные шествия в городах, снежинки стучащие о красные флаги, в Москве. Мои сонные собратья писатели не поняли и не почувствовали той современности. Потому что нет о том времени 1988-1993 красивых книг, с этим шелестом снежинок о красные флаги. А пока только придя, быстро уходила казалось только что были шествия под красными и любыми другими флагами протеста: 23 февраля и 17 марта 1992 года и 9 мая 1993 собрались полумиллионные массы в Москве. Только по незнанию тогда не была совершена революция. Рык народа на улицах заставлял трястись кремлёвские башни некрепкие тогда. 3 октября 1993 года был последним днём, когда народ массивно вышел на улицы Москвы, не менее 3000 тысяч человек прошли тогда по Москве т крымского вала до белого Дома и прорвали кольцо правительственных войск, окружавшее его. Российская революция продлилась, увы, лишь сутки. Ледяной ветер реакции снёс массы народные с улиц. Заговорили танковые орудия. "И товарищей расстреливали во дворах", как предсказывал я 1977 году в "Дневнике Неудачника". Народ испугался и исчез, разбрёлся по квартирам. Мне кажется я один понял эстетику бунтов и народных демонстраций, услышал шорох снежинок о красные флаги, увидел некрасивые и родные народные лица, благородно разъярённые. В то время как мои коллеги-карлики от искусства вяло спорили о пост модернизме. Запах гари, мочи и трупов сожженные дома, рваные кроссовки солдат, передёргиваемые затворы, запах оружейного масла, корейское лицо подполковника Костенко, которого через неделю убьют свои, вскрытый как консервная банка БТР, это была современность. У Останкино я отполз из-под огня трассирующих синих и алых пулемётных очередей. Я был в бушлате французского военного моряка со споротыми красными лентами. В последующие годы я раздарил камуфлированное обмундирование нескольких республик, прекративших соё существование. Оставив себе лишь нарукавные нашивки… Гербы исчезнувших республик не поддержанных Россией. Тем временем мир становился иным. В мире стал популярным конформизм, переименованный в "политкорректность" (российский "похуизм" - тоже форма политкорректности). Одновременно мир стихает, становится тихим. В мир приходит новое измерение - Интернет. Компьютер и интернетовская виртуальная реальность - конечно же важный феномен современности. А с ними и очкастый пройдоха Билл Гейтс - бесформенный человек-мешок. Глобальная мировая бухгалтерия, глобальная мировая переписка, глобальные мировые воры, когда можно сидя в Калуге, украсть деньги в Бостоне, штат Массачусетс, или военные секреты пентагона - это Интернет. И столько неисчерпаемых возможностей для ленивых модников угробить время. "До Вас не дозвониться Пелагея Петровна…" "А мой опять в Интернете сидит" - гордо отвечает толстуха. В моём уголовном деле № 171 фигурируют дискеты, найденные в моей квартире. Содержимого этих дискет я никогда не видел (возможно мне кто-то присылал их, как редактору газеты) компьютера у меня никогда не было. Одна из дискет содержит целую книгу в 262 страницы "Действие в военное время". Кажется меня собираются обвинить в чтении этой книги. Распечатка её с дискеты занимает целый том уголовного дела, один из тридцати. Так что современность преследует меня, хочу я этого или нет. Посмотрим ещё, как я выпутаюсь из этой современности. В виртуальном мире вот можно выудить такую, в общем полезную книгу. Одновременно, виртуальный мир использует для распространения слухов, сплетен, для того чтобы задавать друг другу часто с противоположных точек земного шара вполне дебильные вопросы. В виртуальном мире обосновались как клопы в шкафу ленивые мальчики, девочки с козявками и жирные дяди любящие потрепаться, сидящие на (?). Тихий мир, сонный как ночник экран, чуть шуршащая "мышь". Мир больного, больных. Обезжиренный и обезжизненный, где лишь пошуршивают каучуковые подошвы каучуковых тапочек медсестёр. Не-а, это не для меня. С ноября 94 года я упорно делал газету и партию, учился тому, чего ранее никогда не делал - работать с людьми. И вновь шуршали снежинки о флаги, кричали юные глотки, ударяли об асфальт массивные башмаки. Вырабатывалась идеология, притирались друг к другу люди, пацаны ходили во главе со мной вначале на пикеты и демонстрации, потом на акции, потом пошли в тюрьмы и лагеря. Во главе со мной. И это есть современность ожоговая, кипяток, страшная, наглая, справедливая, современность реальности. Мои коллеги в испуге называли меня экстремистом, ходили на презентации и избегали современности. Нескольких моих ребят убили спецслужбы, в Риге двоим героям дали по 15 лет, обвинив в терроризме. В момент их приговора я уже сам сидел в следственном изоляторе ФСБ в екатерининской постройке крепости "Лефортово". Я современный человек. Тем временем скончался от какой-то херни мой сверстник Джордж Харрисон. Весь в морщинах ещё притопывает на сцене Мик Джагер. Очень выцвел и слился с фоном мира когда-то экстравагантный английский мальчик Дэвид Боуи. Сидя на железной шконке я пришёл к выводу, что я много круче вышеперечисленных товарищей. |
| |
|
|
www@nbp.nad.ru НБП-Инфо 2003 |